Почему в науке об обществе нельзя поставить опыт

Физик может нагреть один и тот же газ сто раз и получить один и тот же результат. Историк не может устроить вторую Французскую революцию, чтобы проверить свою теорию о первой. Это не техническое неудобство, которое когда-нибудь исправят более точные приборы. Это разница в самой природе предмета.

Причина проста, если её сформулировать прямо: человеческие события не повторяются. Каждая революция, каждый кризис, каждая война меняет людей, которые в ней участвовали, — а значит, второе похожее событие происходит уже не с теми же людьми в том же состоянии, а с людьми, которые помнят первое. Добавьте к этому, что два исторических эпизода никогда не совпадают в точности по всем условиям, а участник, который знает, что он часть «эксперимента», ведёт себя иначе, чем в обычной жизни, — и получится, что путь естественных наук здесь просто не работает.

Из этого не следует, что о человеке и обществе нельзя знать ничего надёжного. Следует другое: нужен иной метод получения знания — не тот, что работает в химии и физике.

Два способа думать об обществе

В общественной мысли издавна существуют два больших направления. Первое — эмпирическое: собрать побольше случаев, сравнить их, вывести закономерность. Так работает статистическая социология, так во многом устроена журналистика, обращающаяся к «историческим примерам». Второе — дедуктивное: начать с нескольких утверждений о том, что вообще такое человек и человеческое действие, и вывести из них следствия шаг за шагом, как в геометрии.

Второй путь может показаться менее «научным» — ведь его нельзя проверить экспериментом. Но именно по этому пути пошёл в XX веке экономист Людвиг фон Мизес, построив праксеологию — теорию человеческой деятельности, выведенную из одной аксиомы: человек действует, то есть выбирает средства для достижения цели в условиях ограничений. Из одной этой фразы, без единого статистического наблюдения, можно логически вывести значительную часть экономической теории — почему существует обмен, зачем нужны деньги, как формируются цены.

Метод, о котором эта статья, идёт тем же путём, но расширяет его за пределы экономики: не только целенаправленное действие, но всякая человеческая деятельность, опосредованная знаком — языком, числом, законом, обрядом, — может быть понята дедуктивно, шаг за шагом, из нескольких базовых утверждений о том, как устроено различение, знак и уровень абстрагирования.

Ловушка «исторических примеров»

Есть ещё одна причина не доверять слепо индукции в разговоре об обществе, и она менее очевидна. Массовое представление об истории формируют не архивные документы, а романы, театр и кино. Образ Спартака в голове у большинства людей — это не результат чтения исторических источников о восстании 73 года до нашей эры, а роман Джованьоли и советское кино. Образ Наполеона — это Толстой и Стендаль. Образ Юлия Цезаря — Шекспир. Средневековье в обыденном сознании — это по большей части Вальтер Скотт, Дюма и голливудские костюмные фильмы.

Это означает, что когда кто-то в споре об устройстве общества ссылается на «исторический пример», он в большинстве случаев ссылается не на документ, а на литературный образ, пересказанный в виде исторического факта. Это не обесценивает литературу — она может нести глубокую структурную правду о человеке, — но это подрывает её использование как эмпирической базы для проверки теории, потому что сам отбор «показательных» примеров уже произведён художником, а не исследователем.

Дедукция и три критерия проверки

Если эмпирическая проверка в изучении общества так ограничена, чем проверяется дедуктивная теория? Не соответствием фактам напрямую, а тремя другими критериями.

Первый — внутренняя связность: не противоречит ли теория сама себе, выдерживают ли выводы собственную логику от начала до конца. Второй — объяснительная сила: способна ли теория прояснить то, что другие подходы оставляют необъяснённым или списывают на случайность. Третий — плодотворность: открывает ли теория новые вопросы, ведёт ли она к более глубокому анализу, или упирается в тупик после первого же применения.

Это не более мягкий стандарт, чем эмпирическая проверка, — это другой стандарт, соразмерный предмету. Геометр не проверяет теорему Пифагора, измеряя миллион треугольников: он проверяет, следует ли она логически из аксиом. Дедуктивная теория общества устроена похоже — только аксиомы её не о точках и линиях, а о том, как человек различает, обозначает знаком и удерживает уровни понимания.

А как же тексты, на которые ссылается теория?

У метода есть особенность, которая на первый взгляд удивляет: он опирается на классические тексты — включая библейские, — но не как на исторические свидетельства, а как на структурные записи. Разница принципиальна. Историческое свидетельство используется, чтобы доказать «это было». Структурная запись используется иначе: как система, в которой отношения между уровнями человеческого зафиксированы с необычной плотностью и сохранены в неизменности на протяжении множества поколений.

В этом смысле такой текст для структурной теории — то же самое, чем для геометрии служат аксиомы Евклида: не предмет веры, а компактная, устойчивая форма, в которой можно многократно и надёжно считывать структурные отношения. Читатель, не считающий текст религиозным авторитетом, может пользоваться им точно так же, как атеист может изучать евклидову геометрию, не разделяя её платонических предпосылок.

Зачем это нужно на практике

Из всего этого вытекает не абстрактное методологическое кокетство, а конкретное правило работы. Исследователь, идущий этим путём, обязан открыто заявлять свои исходные аксиомы, строго выводить из них следствия и быть готовым к тому, что другой исследователь, приняв другие аксиомы, придёт к другим выводам. Спор между такими теориями ведётся не через попытки «поймать» друг друга на несоответствии единичному факту — этот путь в общественной теории обманчив, — а через сравнение того, какая система объясняет больше, связнее и плодотворнее.

Это не отменяет и не принижает эмпирическую работу — сбор данных, изучение источников, полевые наблюдения. Это лишь напоминает, что данные сами по себе ничего не говорят, пока их не отобрали, не описали и не проинтерпретировали в рамках какой-то теории — а значит, теория всегда идёт первой, даже если это незаметно тому, кто её не сформулировал явно.